Цикличность истории или почти по Булгакову.

«В гостиной - приемной совершенно темно. Николка наткнулся на стул. В окнах настоящая опера "Ночь под рождество" - снег и огонечки. Дрожат и мерцают. Николка прильнул к окошку. Из глаз исчез зной и училище, в глазах - напряженнейший слух. Где? Пожал унтер-офицерскими плечами. 
- Черт его знает. Впечатление такое, что будто под Святошиным стреляют. Странно, не может быть так близко. 
Алексей во тьме, а Елена ближе к окошку, и видно, что глаза ее черно-испуганны. Что же значит, что Тальберга до сих пор нет? Старший чувствует ее волнение и поэтому не говорит ни слова, хоть сказать ему и очень хочется. В Святошине. Сомнений в этом никаких быть не может. Стреляют в двенадцати верстах от города, не дальше. Что за штука?»

М. Булгаков «Белая гвардия»

Много лет назад, впервые читая «Белую гвардию», я все пыталась себе представить отчего-то именно эту картину: зимняя ночь, уютная комнатка в доме на Подоле, огонь в изразцовой печи,  тревожные лица Турбиных, гражданская война за окном и выстрелы где-то там, в морозной киевской мгле.

Святошин…  От моего дома до этой станции гораздо ближе, чем от Андреевского спуска. И мне, в мои 16-17, казалось совершенно нереальным то, что там когда-то могла идти перестрелка. И уж совершенно невозможно было представить в своем прекрасном Городе интервентов, казачьи разъезды, пулеметы в окнах и грохот пушечных выстрелов где-то по линии железной дороги, ведущей из Святошина на Пост-Волынский. Это не укладывалось в моей голове и рождало целую кучу «как»?  

«Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918…»

Как чувствовали себя люди, которые жили в то неспокойное время? О чем они думали? Ведь там, за окном, были не только отступающие немцы и наступающие петлюровцы, не только большевики и отряды Скоропадского. Там, посреди смертельной опасности, были самые родные и любимые люди.

Как это, оказаться в жутком вихре гражданской войны? Что творилось в душах киевлян, когда жизнь раскололась на «до» и «после», когда родной, уютный, спокойный Город стал эпицентром бойни безжалостной и беспощадной? О чем думали эти люди в ожидании нескорых новостей? На что надеялись? Где брали силы? Как отделяли друзей от врагов? Как  они жили? Что, кроме страха, может остаться в жизни, если вокруг война?

…«скатерть, несмотря на пушки и на все это томление, тревогу и чепуху, бела и крахмальна... Полы лоснятся, и в декабре на столе в матовой вазе стоят голубые гортензии и две мрачные и знойные розы, утверждающие красоту и прочность жизни» 

Как? Как это возможно? Ведь за окном война и разруха!  Там каждую минуту могут гибнут люди! Какие могут быть цветы и крахмальные скатерти?

В юности мне казалось, что я никогда не узнаю ответов на все эти вопросы…

«Зимою, как ни в одном городе мира, упадал покой на улицах и переулках и верхнего Города, на горах, и Города нижнего, раскинувшегося в излучине замерзшего Днепра... Играл светом и переливался, светился и танцевал и мерцал Город по ночам до самого утра, а утром угасал, одевался дымом и туманом.»…

Великой и страшной оказалась зима на стыке годов 2013 и 14 по рождестве Христовом. Прошло почти 100 лет, и история великого Мастера о прекрасном Городе повторилась...Сегодня, в начале 21 века, у меня, к сожалению, не осталось ни одного незакрытого вопроса.

Я прекрасно знаю, как выглядят баррикады и для чего могут пригодиться автомобильные шины. У меня нет вопросов относительно того, из каких компонентов состоит «коктейль Молотова» и что значит слово «самооборона». Мне не были слышны выстрелы снайперов, которые убивали мальчишек на Грушевского, но столб дыма от горящего Майдана был частью панорамы Города в моем окне. Я знаю, что такое пробираться окольными путями в закрытый для въезда Город и пешком метаться по тревожным улицам в поисках хирургических инструментов для раненых ребят. Я знаю что друзья и «другие» очень быстро определяются сами собой, ты даже сосредоточиться не успеваешь, как все становится просто и очень понятно. Знаю, как это – не находя себе места, ждать родных и любимых, которые где-то там, посреди ночи, посреди зимы, посреди опасности. Знаю, как страшит завтрашний день и что пассивно ждать новостей – это невыносимая мука, и ты готов хвататься за любую работу, чтоб все время быть причастным, полезным хоть в чем-то тем людям, которые защищают свободу и независимость нашего общего большого дома!

Сегодня, весной 2014-ого, я знаю даже больше… Знаю, как страшно, когда твоя страна стоит на пороге большой войны. Когда улыбка «брата» на поверку, в очередной раз, оказывается волчьим оскалом. Когда хочется выть от количества тех, кто предает народ, и готов лизать сапоги интервентов за призрачный кусок плесневелого хлеба с имперского стола. Я знаю теперь настоящий смысл слова «мобилизация» и ужас, который за ним стоит. Я знаю, что такое бессильная злость и лютая ненависть к наглым чужакам, которые топчут родную землю!

А еще… Еще теперь я знаю, что как это ни странно, в двух шагах от войны, идет еще одна жизнь. Та, в которой, даже  в самое смутное время, никто не отменял быт: что по-прежнему нужна чистая одежда и приготовленная еда,  что детям так же нужна забота, а родителям внимание, что любимые люди все так же говорят теплые слова, нежно целуют и в праздник дарят цветы, что так же мягко и тепло горит лампа под абажуром, а на обеденном столе лежит, заботливо расправленная мамиными руками, крахмальная скатерть …

Я точно знаю, что временами от всего происходящего возникает ощущение того, что это просто дурной сон, морок, который развеется с первыми лучами весеннего солнца. Кажется, что ты вот-вот проснешься в любимом мирном Городе, и о тяжелом сновидении лишь мельком напомнит лежащий у кровати раскрытый том «Белой гвардии».

 «А зачем оно было? Никто не скажет. Заплатит ли кто-нибудь за кровь?

   Нет. Никто.

   Просто  растает  снег,  взойдет  зеленая  украинская  трава,   заплетет

землю... выйдут пышные всходы... задрожит зной  над  полями,  и  крови  не

останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никто  выкупать  ее

не будет.

   Никто»